Письменность и литература

Одной из причин, позволившей, невзирая на разрушительные нашествия и войны, развиться в Вавилонии культуре и науке, было достаточно широкое распространение грамотности в обществе. Это тем более необычно для того времени, если принять во внимание сравнительно сложный характер используемой в стране системы письма. Вавилонская клинопись была унаследована от шумеров, и ко II тысячелетию до н. э. ее структура приобрела достаточно запутанный и своеобразный вид. Сложности во многом были вызваны стремлением сохранить старые нормы шумерского письма при передаче особенностей семитического аккадского языка. Несмотря на определенные трудности в овладении клинописью, именно она являлась в те годы общепризнанным языком дипломатического общения и, несомненно, обладала для подобной роли всеми требуемыми качествами. Сохранилось большое количество документов, религиозных текстов, сообщений, записанных в различных регионах Древнего Востока клинописью и на аккадском языке. Вавилонскую клинопись изучали даже в писцовых школах далекого Египта. Конечно, в этих регионах знали о существовании богатой литературы на аккадском языке, литературы, достойной самого пристального изучения.

Вот как описывает некоторые «технологические» приемы клинописи Марина Гаряева в книге «Эпохи в зеркале письмен» (М., «Знание», 1990):

«Вязкая глина в Месопотамии имелась в избытке. Она легко формировалась в плоские дощечки. На сырой глине совсем несложно было процарапать рисунок с помощью заостренной камышовой палочки или тростинки. Правда, хлопотно было выводить всякие закругления, кривые, поэтому письменные знаки постепенно превращались в комбинации черточек. Если древнейшие шумерские памятники, написанные во второй половине IV тысячелетия до н. э. носили еще изобразительный характер, то к середине III тысячелетия на смену им пришли таблички, испещренные клинообразными знаками. Глина, высохнув под лучами солнца, делалась твердой как камень. Она была гладкой и однородной, так как прежде чем делать табличку, ее размачивали в воде, чтобы очистить от соломинок, других примесей и от минеральных солей.

Таблички с наиболее важными записями обжигали, после чего они приобретали серый, розовый или черный цвет. Кроме глиняных табличек, в Междуречье знали и другие материалы для письма. В XIV веке до н. э. один из жителей Угарита в своем послании просит прислать ему вощеные дощечки. В надписях нововавилонских царей упоминается алебастровая табличка. Слово, которым поначалу называли деревянные дощечки, перенесли и на другие материалы для письма — слоновую кость, металл. Внутренние стены ассирийских дворцов украшали барельефы с надписями, являвшие картины минувшего в строгой последовательности. Их сравнивают с историческими анналами. С кадрами кинохроники можно сравнить рельефы на прекрасной алебастровой вазе. Кстати, смонтированы они по всем правилам, так что движения в последующих „кадрах“ направлены в противоположные стороны. Сюжеты рельефных изображений развиваются во времени. Время в представлении шумеров было как бы вывернуто наизнанку. Прошлое убегает от нас вперед, будущее — „заднее“ время нас догоняет. Между Тигром и Евфратом, похоже, сошлись эти понятия, и замкнулось кольцо времен, когда будущее вдруг догнало то, что все дальше уходило в прошлое, покрываясь все более толстым слоем песка и забвенья. Догнало благодаря тому, что второй раз увидели свет глиняные таблички. Они позволили нам увидеть мир глазами тех, кто некогда выводил клинообразные знаки.

Космогонические мифы и географические карты, календари со знаками зодиака, сборники законов, словари, лечебники, справочные математические таблицы, литературные произведения, тексты для гадания, — нельзя сказать, что шумерская цивилизация умерла, потому что достижения ее стали достоянием многих народов и послужила основой многих современных наук».

Обычное деление вавилонской литературы на светскую и культовую в немалой степени искусственно, ибо влияние религиозных воззрений ощутимо сказывается практически в каждом произведении. Общими чертами литературных памятников древней Вавилонии следует, помимо этого, признать их обычно небольшой объем (это связано с ограниченностью размера глиняных табличек), преимущественно стихотворную форму и необычайно пристальное внимание к вопросам жизни и смерти.

Своеобразие некоторых произведений трудно бывает объяснить без учета еще одной особенности вавилонской литературы: она создавалась совсем не для «индивидуального пользования». Скорее всего, записанные на табличках тексты не читались «про себя», в одиночестве. Чтение литературы в древнем Вавилоне походило на некое мистическое действо: декламатор-грамотей ритмично выкрикивал певучие строки кружку собравшихся слушателей, изредка останавливаясь, дабы уловить сложности мест, где нестрогий характер текста требовал импровизации исполнителя, привнесения личностного начала в запечатленную на табличке схему произведения.

Это еще одна неотъемлемая черта литератур Востока: сюжет часто бывает задан изначально, а основной задачей автора считается мастерская интерпретация всем знакомой событийной схемы. В древнем Вавилоне дело усугублялось сложностью письменности, что делало восприятие текстов неподготовленным читателем практически невозможным. Поэтому-то и звучали на площадях городов, в садах богатых вельмож протяжные строки аккадских стихотворных произведений, ритм которых основан на отсчете характерных для северосемитских языков логических ударений.

Причем чаще всего исполнялись декламаторами различные версии «Сказания о Гильгамеше». До наших дней дошли три варианта этого древнего литературного шедевра. В сказании поэтами не просто соединялись шумерские сказки-былины о славном герое. Содержание поэмы определялось единой философской направленностью произведения. Некоторые народные песни вообще не включались в сюжет, зато весьма органично был вставлен в памятник фрагмент из другого космогонического цикла — о всемирном потопе. Из трех версий сказания наиболее интересна поэма «О все видавшем», приписываемая урукскому заклинателю Синликеуннинни. Автор каждым эпизодом словно старался подчеркнуть недоступность бессмертия, неуловимо близкого и каждый раз ускользавшего от человека. Поэма изложена в 12 песнях — «таблицах», и дошла в позднейших списках, хотя несомненно восходит ко II тысячелетию до н. э.

Гильгамеш — аккадское имя; шумерский вариант, По-видимому, образован от формы «Бильга-мес», что, возможно, значит «предок героя». Весьма вероятно, что Гильгамеш был реальной исторической личностью — пятым правителем I династии города Урука в Шумере (конец XVII-начало XVI вв. до н. э.). Вскоре после смерти он был обожествлен, и в «царском списке» III династии Ура Гильгамеш выступает уже как мифическая личность.

По просьбе богов, обеспокоенных жалобами жителей Урука на их своенравного владыку — могучего Гильгамеша, который отбирает у горожан лучших женщин, богиня Аруру создает дикого человека Энкиду — он должен противостоять Гильгамешу и победить его. Энкиду живет в степи и ничего не знает о своем предназначении, а Гильгамеша начинают посещать видения о могучем друге. Вскоре в Урук приходит сообщение, что в степи поселился грозный муж, который мешает горожанам охотиться, оберегая поселившихся вместе с незнакомцем животных. Гильгамеш посылает в степь блудницу, чтобы та соблазнила великана. Женщине удается выполнить предписанное, звери покидают Энкиду. После этого происходит встреча Гильгамеша с Энкиду, между ними начинается поединок. Ни тот, ни другой не могут одержать победу, и это делает их друзьями. Вдвоем они совершают немало подвигов, за один из которых (убийство чудовищного быка Хумбабы) разгневанные боги умерщвляют Энкиду (видимо, вместо Гильгамеша). Потрясенный смертью друга Гильгамеш бежит в пустыню и там впервые ощущает, что и сам смертен. В поисках бессмертия он достигает острова, где обитает Утнапишти — единственный человек, обретший вечную жизнь. Она ему дарована советом богов, а повторно собраться те вряд ли смогут. Гильгамеш расстроен, и Утнапишти открывает ему по просьбе своей жены секрет цветка вечной молодости. Герой добывает ему траву, но отведать ее не успевает: пока он купался, цветок утащила змея и сразу же, сбросив кожу, помолодела. Гильгамеш возвращается в Урук и находит утешение в делах. Финальная сцена, когда герой любуется возведенной вокруг города стеной, подчеркивает мысль, что единственное доступное человеку бессмертие — это память о его славных делах.

Боги, когда создавали человека, Смерть они определили человеку. Жизнь в своих руках удержали. Ты же, Гильгамеш, насыщай желудок, Днем и ночью пляши и смейся, Глядя, как дитя твою руку держит, Своими объятьями радуй супругу — Только в том и есть удел человека.

Аккадский эпос был, конечно, весьма разнообразен. Об этом позволяет говорить даже то, что дошло до наших дней. Фундаментом для возведения циклов могли стать, кроме образов легендарных предков, и образы героев-богов (борьба Бела с чудовищем Лаббу, эпос о боге чумы Эрре, песнь о боге Нергале и богине Эрешкигаль).

Интересны также дошедшие до нас две поэмы на аккадском — «Невинный страдалец» и «Вавилонская теодицея». Обе поэмы о страданиях и смерти простого, безвинного человека. Если первая посвящена в основном бедствиям личным, то вторая имеет большую социальную направленность. Интересна форма «Вавилонской теодицеи». Это своеобразный диалог страдальца с его другом-оптимистом.

Приблизительно сходное звучание имеет еще один памятник той поры — «Сказка о ниппурском бедняке». Однако здесь акцент сделан не на страданиях безвинно обиженного градоначальником бедняка, а на том, с каким лукавством сумел пострадавший в отместку трижды обмануть и избить обидчика.

Все эти памятники написаны стихами, и предвестником прозы в них может служить разве что специфичность оборотов, которыми вводится в сюжет прямая речь героев. Обычно эти строки напоминают специальную формулу зачина, они явно выпадают из ритма, и, возможно, иначе звучали даже интонационно. А вот сказание об Адапе, рыболове города Эреду, — полупроза. Сюжет произведения также достаточно оригинален: Адапа сломал крылья Южному ветру, дабы тот не мешал ловить рыбу, и был вызван для объяснений к Ану. На небесах рыбак отказался пить и есть, думая, что его пытаются отравить (о такой возможности Адапу предупреждал отец). В итоге же он так и не попробовал предложенную ему богами пищу бессмертия и воду бессмертия.

Есть сведения, что в Вавилонии уже существовала любовная лирика. Уцелело только одно стихотворение, написанное в форме диалога любовников: он заявляет, что охладел к прелестнице, а в ответ выслушивает заверения, что она совсем не в обиде. Устыженный кротостью возлюбленной, он возвращается к ней. Еще несколько стихотворений известны лишь по их первым строчкам; возможно, они составляли цикл песен гетер.

Что касается культовых произведений, написанных в Вавилонии, то поражает резкое увеличение среди них (если сравнивать ситуацию с шумерским периодом) числа молитв, псалмов, исповедальных песнопений. О причинах этого будет сказано позже, а в вопросах формы резкого разграничения светской и культовой литературы не наблюдалось.

Приблизительно схожим было и идейное звучание произведений. Для примера рассмотрим миф о «Весьма премудром Атрахасисе». Здесь, как и в большинстве светских произведений, разговор идет о проблемах предопределенности человеческого существования на земле. Бог создал людей, но они стали так шумны, начали так досаждать создателю, что тот решил извести докучливых людишек голодом, холодом, мором… Все попытки терпели неудачу, и тогда в качестве меры наказания был выбран потоп. Предупрежденный Эйей достойный — Атрахасис — строит корабль и спасается.

Сходство данного мифа, как и многих других вавилонских сказаний, с изложенными в Библии сюжетами очевидно. Это заставляет внимательно отнестись к утверждениям, что в основу Старого Завета были положены произведения на аккадском языке. В связи с этим правомочно будет говорить о наличии некоторых черт библейских верований уже в религиозных представлениях древних вавилонян.

Звучание большинства произведений вавилонской литературы — светских и культовых — подтверждает общепринятый тезис о важности в верованиях Междуречья идеи об установленности свыше божественного порядка на земле, о невозможности для человека изменить естественный ход вещей. Смертность, власть сильного, угнетение — это было и будет, все предписано свыше, все божественно целесообразно. Литературные герои, даже совершая немыслимые подвиги, в конце концов упирались в пределы возможного и признавали свое бессилие изменить основы бытия.

Однако спокойствие и размеренность царили только на земле. На небесах былого шумерского порядка уже не мыслилось. Пантеон древних шумеров был значительно расширен и усложнен. Численный рост достигался введением новых, часто более сильных и могучих богов. При этом источником пополнения небесного воинства становились, скорее всего, легионы личных (семейно-общинных) богов древних семитов. Несмотря на смешанность этнического состава население Вавилона, пришлые боги в местном пантеоне практически не встречаются. На вершину же возносились личные покровители царей и их приближенных, и вызвано это совпавшими во времени процессами усиления царской власти и ослабления влияния территориальных общин. Последнее порождало увеличение роли личных богов, а заведомое предпочтение покровителям особ царских кровей в условиях усиления государства естественно и объяснений не требует.

Еще одной стороной данного процесса следует признать усложнение небесной иерархии. Смещение аспектов в верованиях от магичности заклинаний жрецов в пользу общины к доверительности личного обращения к богу как раз и породило новые виды сакральных текстов: молитвы, псалмы, исповеди. При этом появляется понятие греха — нарушения каких-либо правил — и вызвано отступлением от добродетельности воздействием злых сверхъестественных сил, чья иерархия в древней Вавилонии включается как составная часть в пантеон божественных небесных особ.

Общая же структура небесной иерархии мыслилась древними вавилонянами следующим образом: во главе богов стоял Эллиль либо Мардук (иногда они сливались в образ «Владыки» — Бела). Однако верховный бог был лишь избран царем богов советом из числа 7 основных божеств.

Миром же по-прежнему заправляла шумерская триада — Ану, Эллиль и Эйя. Именно их окружал совет богов, каждый из приближенных при этом сознавал значимость трех первых. Ану правил на небе, в мировом океане — Эйя, а вот для людей самым значимым действительно был Эллиль, которому досталось во владение все меж небом и омывающем землю океаном.

Шумерский бог грозы и дождя Ишкур постепенно трансформировался в Адада. При этом в управлении нового бога остались дожди и ливни, но культ понемногу начинает смещаться на север, где роль осадков для орошения почв оставалась значительной.

Унаследованный от предков культ умирающего и воскресающего бога растительности имел, по-видимому, в Вавилоне уже чисто прикладное значение. Олицетворением природы, умирающей и оживающей, являлся бог Таммуз (Думузи) — возлюбленный богини Иштар. Миф о Таммузе и Иштар является самым ранним примером аллегории об умирающем боге. Он восходит, видимо, (по мнению Менли П. Холла, автора «Энциклопедического изложения масонской, герметической, каббалистической и розенкрейцеровской символистической философии») еще к 4000 году до нашей эры. Будучи эзотерическим богом солнца, Таммуз не занимал первых мест среди божеств, которым поклонялись вавилоняне, считавшие его богом земледелия и духом растительности. Согласно концепции того же П. М. Холла, сперва Таммуз понимался ими как один из стражей, стоявших у ворот в подземный мир. Подобно другим богам-спасителям, Таммуз упоминался так же как пастырь или повелитель пастушеских стад.

Таммуз для народов Передней Азии представлял божество с отчетливо выраженными чертами бога плодородия. Советские исследователи В. К. Афанасьева и И. Ш. Шифман («Мифологический словарь», М., 1991) исследуя шумерские мифологические тексты, пришли к выводу о том, что бог-пастух, возлюбленный и супруг богини Иштар (Инанны), был отдан ею в подземное царство в замену ее самой. Возможно, что ввиду чрезвычайно широкого распространения культа Таммуза, миф этот интерпретировался очень вольно, так что «сюжетная» канва его на редкость запутана. Во всяком случае в другой версии, например (М. П. Холл), в преисподнюю приходится спускаться Ига тар, дабы получить волшебный эликсир.

Советские и западные мифологи несколько расходятся в описаниях некоторых подробностей культов и «биографии» обитателей пантеона вавилонских богов. Потому мы представляем нашему читателю амальгаму основных положений авторов «Мифологического словаря» и «Энциклопедии символической философии».

Итак, умирающий и воскресающий бог Думузи (шумерское имя Таммуза) проводит под землей каждые полгода. Культ Думузи-Таммуза, вероятно, вследствие интенсивного месопотамского влияния (особенно во II–III тысячелетии до н. э.), получил распространение и в сиро-палестинском регионе, где он сохранялся в течение длительного времени.

Согласно Библии, у северных ворот Иерусалимского храма Яхве женщины оплакивали Таммуза. По-видимому, этот культ отправляло и сиро-арамейское население Сирии и Месопотамии в I тысячелетии до н. э.

По свидетельству арабского автора X в. ан-Надима, обряд, аналогичный описанному в Библии, существовал у сабиев в Харране (Северная Месопотамия). Женщины оплакивали Таммуза, которого его владыка убил, размолов его кости и пустив их по ветру. Во время церемонии ели сырое зерно, фрукты и овощи.

У сирийских авторов упоминается имевший хождение в сиро-палестинском регионе миф, согласно которому Таммузу была дана в жены богиня, являющаяся возлюбленной другого обитателя шумеро-аккадского пантеона. Таммуз предпочел бежать от своей невесты.

Празднества в честь Таммуза проходили как раз накануне летнего солнцестояния. Он умер в месяц, который в древности носил его имя, и был похоронен с соответствующими почестями. Воскрешение Таммуза было великой радостью. При этом он рассматривался как «искупитель» своего народа.

Таммуз занимал примечательное положение сына и мужа Иштар, вавилонской и ассирийской матери-богини. Иштар, которой посвящена была планета Венера, оставалась наиболее почитаемым божеством вавилонского и ассирийского пантеона. Она, вероятно, была тождественна Астарте.

Ритуал поклонения Иштар связан с историей ее схождения в подземный мир в поисках эликсира, который только и мог вернуть к жизни Таммуза. В вавилонской мифологии Иштар являлась центральным женским божеством соответствующим шумерской Инанне.

Иштар — богиня плодородия и плотской любви, богиня войны и распрей, астральное божество. Имя ее восходит к более древнему «астар», что у восточных семитов означало «богиня». У западных было именем собственным определенной богини, а у южных — бога.

Нарицательный характер слова «астар» способствовал поглощению образом Иштар множества шумерских и хурритских образов богинь. Например, хурритская Нину, или Нино, стала Иштар Ниневийской, считавшейся, как и Иштар Ассирийская, супругой Ашура. Она почиталась как местное божество во многих центрах Южного и Северного Двуречья (Аккад, Арбела, Ниневия, Ашур, У рук и др.), и может выступать под именами Анун, Ануниту и Нанайя.

В Уруке культ Иштар был связан с оргаистическими празднествами, включавшими самоистязание (возможно, самооскопление), проявлениями сексуальной свободы, принесением в жертву девственности.

Иштар считалась покровительницей проституток, гетер и гомосексуалистов. Судя по «Эпосу об Эрре», попытки уничтожить обряды Иштар в Уруке делались с конца второго тысячелетия до нашей эры, но окончательно Иштар потеряла характер богини оргаистического культа, по-видимому, лишь к концу правления ахеменидов (V–IV вв. до н. э.).

Наиболее распространенные эпитеты богини Иштар — «владычица богов», «царица царей», «яростная львица», «Иштар-воительница». В иконографии Иштар иногда изображается со стрелами за спиной. Существовало несколько мифов, в которых Иштар, так или иначе, фигурирует. Например, Иштар предлагает свою любовь Гильгамешу, а тот отказывается, мотивируя отказ непостоянством и коварством богини и перечисляя погубленных ею возлюбленных людей, богов и животных. За это Иштар мстит герою, насылая на Урук небесного быка, чудовище, созданное по ее просьбе ее отцом Ану. В другом мифе Иштар нисходит в преисподнюю, в результате чего на земле прекращается животная и растительная жизнь.

А аккадской Иштар отчетливее, чем у шумерской Инанны, проступают такие функции богини, как создательница жизни, помощница при родах.

Военный аспект Иштар ярче всего выступает в северных центрах ее культа, в частности, в Ассирии.

Со второго тысячелетия до н. э. культ Иштар широко распространяется у хурритов, хеттов и других народов.

С распростертыми крыльями Иштар слетела вниз к воротам смерти. Дом мрака, обиталище бога Иркалла описывается как место «откуда нет возврата, там нет света, живущие там питаются землей и пребывают в пыли». На запорах ворот дома Иркалла осела пыль, а стражники были покрыты перьями, как птицы. Иштар потребовала от них открыть ворота, заявив, что если они не сделают этого, она сокрушит ограду, сорвет ворота с петель и разбудит мертвых пожирателей живого. Стражники попросили ее потерпеть, потому что они должны сходить к царице Гадеса и спросить у нее разрешение пропустить Иштар, но только тем путем, каким входят в этот скорбный дом все другие. Иштар, следовательно, должна была спуститься через семь ворот, которые вели в глубины подземелья.

У первых ворот с нее сняли корону, у вторых — серьги, у третьих — ожерелье, у четвертых — украшения с груди, у пятых — пояс, у шестых — браслеты с ног и рук, у седьмых — накидку с тела.

Иштар протестовала всякий раз, когда у нее изымалась очередная вещь, но ей говорили, что это обычная процедура для всех, кто входит в обитель смерти. Взбешенная при появлении Иштар, хозяйка Гадеса наслала на нее болезни и заточила в подземелье.

Поскольку Иштар представляла дух плодородия, ее исчезновение остановило созревание урожая и рост всего живого на земле. В этом отношении история параллельна легенде о Персефоне. Боги, осознав, что потеря Иштар грозит дезорганизацией всей природы, послали своего представителя в подземный мир и потребовали ее освобождения. Хозяйка Гадеса была вынуждена подчиниться, и на Иштар вылили живую воду. Это вылечило Иштар от всех насланных на нее напастей, и она проделала обратный путь через семь ворот. У каждых ей отдавалась изъятая вещь.

Не существует свидетельств о том, сохранила ли Иштар живую воду, которая должна была оживить Таммуза. Миф об Иштар символизирует схождение через семь миров или сфер священных планет человеческого духа, который после утери всех его украшений, входит в физическое тело Гадес, где хозяйка этого тела насылает все скорби и несчастья на плененное сознание. Живая вода, секретная доктрина, вылечивает болезни невежества, и дух, восходящий вновь к своему божественному источнику, возвращает себе богом данные украшения и проходит вверх через семь колец планет.

Существовало несколько культов, которые можно считать «отголосками» культа Там муза. Они оказали известное воздействие даже на обряды христианства и в чем-то являются их предтечей. Мэнли П. Холл знакомит нас с некоторыми из них.

Например, мистерии (т. е. комплексы культовых обрядов) Адониса праздновались ежегодно во многих частях Вавилона, Египта и Финикии. Имя Адонис означает «повелитель». Оно прилагалось к солнцу, позднее было заимствовано евреями, как экзотерическое имя бога. Смирна, мать Адониса, была обращена в дерево богами, и через некоторое время ствол раскрылся, и на свет появился ребенок. Согласно другой версии, ребенок был освобожден кабаном, который подточил материнское дерево клыками.

Адонис родился в полночь 24 декабря, а в связи с его несчастной смертью были установлены мистерии, означавшие опасение его народа. В еврейский месяц Таммуз (одно из имен этого божества), он был убит кабаном, посланным богом Арсом (Марсом). Церемония оплакивания безвременной смерти убитого бога называется Адониасмос.

В «Иезекииле» написано, что женщины оплакивали Таммуза (Адониса) у северных ворот дома Господнего в Иерусалиме. Говорят, что на воротах Иерусалима было изображение дикого кабана в честь Адониса, и ритуалы Адониса справлялись в гротах Вифлеема.

Поначалу Адонис был андрогинным существом, божеством, представлявшим солнечную силу, которая зимой убивалась злым принципом холода, кабаном. Через три дня (месяца) пребывания в могиле на двадцать пятый день марта Адонис триумфально, под восторженные крики жрецов и их последователей, воскрес.

Адонис родился из дерева мирры. Мирра, символ смерти, из-за ее использования в процессе бальзамирования, много позднее была одним из подарков, принесенных Иисусу.

В мистериях Адониса неофит проходил через символическую смерть бога, «воскрешался» жрецами, входил в благословенное состояние искупления, ставшее возможным благодаря страданиям Адониса.

Почти все авторы полагают, что поначалу Адонис был богом, от которого прямо зависел рост растений. И эту версию поддерживает существование такого названия, как культовые «сады Адониса», представляющие небольшие корзины с землей, где высеваются семена, подкармливаемые восемь дней. Когда же те умирают из-за недостатка земли, то рассматриваются как эмблема убитого Адониса, и вся корзина выбрасывается в море.

Во Фригии существовал ритуал, который концентрировался вокруг жизни и преждевременной смерти другого бога-спасителя известного под именем Атис, или Аттис, который многими рассматривался как синоним Адониса. Он родился в полночь 24 декабря.

По поводу его смерти есть две версии. По одной — он умер такой же смертью как и Адонис. По другой версии — он сам оскопил себя под сосной и тут же умер.

Его тело было взято в пещеру великой матери (Кибелы), где оно оставалось целые века, не разлагаясь. Обрядам Аттиса современный мир обязан символизмом рождественского дерева. Аттис передал свое бессмертие дереву, под которым умер, и Кибела взяла дерево с собой, когда забирала тело.

Аттис оставался в могиле три дня, после чего восстал ко времени Пасхи и своим воскрешением преодолел смерть для всех, кто был посвящен в его мистерии.

В мистериях фригийцев, которые связываются ими с матерью богов, каждый год сосна срубается и внутрь дерева вставляется изображение юноши. В мистериях Исиды срубается сосна, внутренность дерева тщательно выскабливается, и идол, сделанный из этого куска дерева хоронится. Мистерии Аттиса включают поедание неофитом сакраментальной пищи. Он ест из барабана и пьет из цимбал. После крещения кровью быка инициируемый кормится молоком. Это символизирует, что философски он еще младенец, совсем недавно родившийся из сферы материальности.

Для фригийцев Кибела, великая мать, символизировала оживляющие силы природы, а Аттис тот аспект духовного интеллекта, который находится между божественной и животной сферами. Мать богов, любя Аттиса, дает ему звездную шапку, означающую небесные силы, но Аттис (человечество), влюбившись в Нимфу (символ низших животных склонностей), лишился своей божественности и потерял творческие силы.

…Пожалуй, самыми важными богами почитались в Вавилонии покровители небесных светил. Часто они персонифицировались в образы восходящих на небо Луны, Солнца, планет. Шамаш и Син, божества Солнца и Луны, при этом, естественно, почитались больше всего. Планета Венера с ее загадочным поведением, как уже говорилось выше, очень скоро стала олицетворять богиню Иштар, соответствовавшую шумерской Иннане, богине Урука. Кроваво-красный Марс, естественно и традиционно для большинства верований народов Земли, был отдан Нергалу, богу войны, болезней и смерти. Нинурта, бог удачной и победоносной войны, был отождествлен с Сатурном, бог мудрости, письма и счета Набу (источники свидетельствуют о происхождении его культа из города Ворсиппа близ Вавилона, что косвенно подтверждается западносемитским звучанием имени: Наби — это значит «пророк») получил Меркурий, планету таинственную и малопонятную. С Юпитером, самой большой из планет, был отождествлен бог Мардук.

Именно количество персонифицированных небесных светил определяло состав (и, как следствие, архитектуру храмовых комплексов) совета богов в аккадской космологии. Все семь «астрономических» божеств были включены в число основных советников при Ану, Эйе и Эллиле, именно их усилиями мыслилась управляемой земля. В честь этих богов храмовые комплексы в Вавилонии возводили в три этажа (небо, земля, океан) или в семь (по числу светил). При этом сакральное значение явственно осознавалось в обозначении и убранстве каждого этажа, а в конечном итоге данное понимание вылилось в выделение семидневной недели как единицы культовой организации времени, где каждый день посвящался одному из верховных божеств. Современные названия дней недели в некоторых европейских языках частично все еще сохраняют связь с теми далекими временами.

Определенно в отношении культовой архитектуры, кроме этажности храмовых башен, мы можем говорить также о пышности и величественности построек. Сами сооружения, к сожалению, не сохранились, однако все свидетельства о них современников подчеркивают громадные размеры храмов Междуречья, грандиозность ступенчатых башен-зиккуратов. Некоторое представление может дать о состоянии архитектуры той эпохи сохранившийся комплекс в Дур-Унташе в Эламе: стены обычно расчленялись выступами и белились, у входа в храм возводилось два зиккурата.

Сохранилось несколько культовых статуй и статуэток времен Вавилонского царства: статуя богини Иштар из дворца в Мари и несколько терракотовых воспроизведений, посвященных другим богам. Скульптуры больших размеров отличались монументальностью и некоторой грузноватостью фигур; «образки» для домашнего культа более живые и выразительные, чем-то напоминающие светскую скульптуру той эпохи (о ее состоянии позволяют судить немногочисленные находки, такие, например, как голова Хаммурапи и «голова эламского царя»).

С большей долей уверенности можно говорить о богатстве внутреннего убранства храмовых построек Вавилонии. Сохранились свидетельства о громадном количестве утвари из драгоценных металлов в храмах, о пышности ежедневных пожертвований жрецам, приносимых царями и их приближенными. Такое положение наблюдалось практически в каждом городе Междуречья, и поток приношений не скуднел даже в острые периоды междоусобиц. В ходе столкновений постепенно все более отчетливо начинает вырисовываться преимущество Вавилона, город все настойчивей претендует на роль центра Междуречья. Это не меняет положения в том, что касается обычая щедро жаловать храмам и жрецам средства и ценности, зато очень интересное явление отмечается в космогонии Муждуречья. На первый план постепенно начинает выдвигаться Мардук, бог-покровитель Вавилона. Именно с этой поры облики Эллиля и Мардука сближаются, их все чаще путают древние вавилоняне.

Вряд ли это было случайностью. Возвышение Мардука вызвано, скорее всего, заказом почувствовавших свое реальное могущество правителей Вавилона. Жрецы постарались выполнить пожелание светских владык напористо и быстро. Достижению цели была подчинена и архитектура, когда убранство посвященных Мардуку этажей начинают делать более пышным и впечатляющим, а статуи бога теперь отличаются размерами и богатством отделки; в обращениях к богам Мардук все чаще ставится на первое место.

Но наиболее отчетливо следы возвышения нового верховного божества запечатлелись в памятниках культовой литературы той поры. Сохранился список обширного (7 таблиц, более тысячи строк) космогонического свода «Энума элиш», где стремление возвеличить Мардука практически не скрывается автором (или авторами). Эта обработка древних мифов, явно выполненная в среде вавилонских жрецов, по-новому трактует сотворение мира. В какой-то момент в мире существовал только хаос, а воплощением его было чудовище Тиамту. Потом в недрах земли зародились боги, и между ними и Тиамту началась борьба.

Боги испугались могущества грозного чудовища и готовы были уступить, но Мардук (в более ранних версиях на эту роль предназначался Элл иль) решился на схватку. Перед боем он добился у богов обязательства подчиняться ему, настоял на избрании себя царем. В долгой и упорной борьбе Тиамту был повержен, из его тела победитель сотворил небо, землю и воду. Мардук заселил землю, при этом человека он слепил из глины и помазал кровью одного из богов, изменившего ему и хотевшего помочь Тиамту.

Возможно, отдельные фрагменты этого произведения разыгрывались в лицах на культовых церемониях. В таком случае можно говорить о зарождении драматургии в Вавилонии.

Идеологическая направленность «Энума элиш» несомненна: приданием Мардуку первенства в совете богов (неслучайно этому божеству была отдана и самая большая из планет) недвусмысленно намекал ось на право Вавилона пользоваться на Земле такими же привилегиями, какие получил покровитель города на небесах.

Вскоре вавилонским жрецам показался недостаточным достигнутый эффект. Они попытались воплотить в облике Мардука черты всех великих богов Вавилонии. Те объявлены были проявлениями и воплощениями Мардука. Даже образ умирающего-воскресающего бога не был при этом обойден вниманием. Мардуку приписывается следующая история: он уходит в загробный мир, и на земле тут же начинается смута. Прекратить несчастья смогла только жена Мардука, которая спускается вслед за мужем в подземное царство и уговаривает супруга вернуться на поверхность.

Нельзя не отметить черт унификации культа в последние годы существования Древнего Вавилонского царства. Космогония Междуречья приобретает все большее сходство с зафиксированными в Библии позднейшими представлениями о мироздании семитских племен.

Если ленточный червь не может найти пишу, то он поедает сам себя.